[identity profile] pravda1917.livejournal.com
источник: http://web.mit.edu/fjk/www/editor/ (там есть и еще всякое)

Рецензия о новой четырехтомной биографии Троцкого, написанной Ю. Фельштинским и Г. Чернявским. Том 1, сентябрь 2013 г.

Рецензия на том 2, июль 2014 г.

(начало) ...

Арест Петербургского Совета и суд над ним.

В своей автобиографии Троцкий пишет:

«Арест последовал на второй день после опубликования нами так называемого финансового манифеста, который провозглашал неизбежность финансового банкротства царизма и категорически предупреждал, что долговые обязательства Романовых не будут признаны победоносным народом. [Это довольно известный документ, по которому впоследствие Ленин "простил" царские долги. Несколько менее известно то, что вдохновителем и автором/соавтором этого документа был не кто иной как Парвус - pravda1917] "Самодержавие никогда не пользовалось доверием народа, -- гласил манифест Совета рабочих депутатов, -- и не имело от него полномочий. Посему мы решаем не допускать уплаты долгов по всем тем займам, которые царское правительство заключило, когда явно и открыто вело войну со всем народом". Французская биржа через несколько месяцев ответила на наш манифест новым займом царю в три четверти миллиарда франков. Пресса реакции и либерализма издевалась над бессильной угрозой Совета по адресу царских финансов и европейских банкиров. Потом о манифесте постарались забыть. Но он напомнил о себе. Финансовое банкротство царизма, подготовленное всем прошлым, разразилось одновременно с его военным крушением. А затем, после победы революции, декрет Совета Народных Комиссаров от 10 февраля 1918 г. объявил начисто аннулированными все царские долги. Этот декрет остается в силе и сейчас. Неправы те, которые утверждают, будто Октябрьская революция не признает никаких обязательств. Свои обязательства революция признает. Обязательство, которое она взяла на себя 2 декабря 1905 г., она осуществила 10 февраля 1918 г. Кредиторам царизма революция имеет право напомнить: "Господа, вы были своевременно предупреждены!".

«В этом отношении, как и во всех остальных, 1905 подготовил 1917.

Read more... )

О событиях Февральской революции в книге так много путаницы, что распутывать ее в рамках рецензии невозможно. Связного рассказа нет, как и всегда, когда дело касается большого исторического события. Авторы-монархисты снова повторяют свою желчную клевету против революционного народа, называя его «дезорганизованной массой солдат, матросов и городских люмпенов» (стр. 419). Скажем прямо: доверять какому-либо показанию этих авторов нельзя. Они врут нечаянно, из-за каши в своей голове; они врут намеренно, чтобы умалить и повредить марксистам; они врут по привычке, оба, хотя и в разной степени воспитанные в сталинистской школе фальсификации; они врут, выполняя социальный заказ разлагающегося буржуазного общества, смертельно опасающегося критической марксистской мысли, которую так ярко представляет литературное и политическое наследие Троцкого.

(вторая часть(окончание))

[identity profile] pravda1917.livejournal.com
источник: http://web.mit.edu/fjk/www/editor/ (там есть и еще всякое)

Рецензия о новой четырехтомной биографии Троцкого, написанной Ю. Фельштинским и Г. Чернявским. Том 1, сентябрь 2013 г.

Рецензия на том 2, июль 2014 г.

Новая биография Л.Д. Троцкого в четырех томах. Рецензия на том первый. (Ю. Фельштинский и Г. Чернявский. «Лев Троцкий», 4 тома, издательство Центрполиграф, 2012-2013 гг.)

Публикация новой биографии Л.Д.Троцкого на русском языке должна бы заслуженно явиться выдающимся событием в развитии интеллектуальной мысли общества. Публикация Дмитрием Волкогоновым в начале 1991 года одобрительной биографии Троцкого была связана с поворотом политического и идеологического истэблишмента на 180º от так называемого «коммунизма» к анти-коммунизму.

Read more... )

Наиболее явно выражено реакционное мировоззрение авторов, когда господа Фельштинский и Чернявский оценивают революцию 1905 года. В движении миллионных масс они видят бунт черни «самочинно захватившей» заводы, улицы и аудитории университетов. «Разгоряченные толпы студентов, привлеченные ими рабочие бездействующих заводов и фабрик, просто отбросы общества — нищие, уголовники, проститутки — упивались «свободой» (стр. 162).

Политические убеждения авторов выясняются чуть дальше: они поддерживают «прогрессистов» и «разумные и четкие установки этого течения … на создание в России конституционно-монархического режима, основанного на разделении трех ветвей государственной власти (законодательной, исполнительной и судебной)» (стр. 167). Прогрессисты непосредственно выражали интересы крупных капиталистов и стояли правей кадетов и октябристов. В 1905-6 годах они были незаметны и получили значительный вес в III Думе лишь после разгрома революции и третьеиюньского (1907 г.) переворота, когда у большинства народа отняли право голоса.

Что же касается оценки событий 1905 года: бунт или народная революция, то возьмем свидетельство идеологического вождя либеральной буржуазии, Павла Милюкова. В многотомной «Истории России», изданной во Франции в 1932 году, описывая события 1905 года, этот известный историк пишет: «Новый феномен, доминировавший весь 1905-й год, состоял из появления на политической арене народных масс» (History of Russia, vol. 3, New York, 1969, p. 202). Мы принимаем свидетельство вождя кадетов и ученого историка тем охотней, что оно совершенно бескорыстно: движение народных масс отодвинуло партию Милюкова на задворки событий.

(продолжение)
(окончание)

[identity profile] pravda1917.livejournal.com
небольшая рецензия на книгу "сталиниста" Емельянова о Троцком. Сама рецензия является окончанием статьи "Ху из мистер Троцкий"


(начало статьи) (...) Взять хотя бы книгу Юрия Емельянова «Троцкий. Мифы и личность»10. Ее автор стыдливо избегает откровенно черносотенных выпадов против создателя Красной Армии, но зачем-то весьма внушительную часть своей книги посвящает, если так можно выразиться, «еврейству Троцкого», на все лады напоминая, что тот был еврей, и папа у него был еврей, и культура в их доме была еврейская, и прочее. Словно в повести «Кондуит и Швамбрания», где маленький еврейский мальчик спрашивает у матери: «А кошка наша тоже еврей?» В конце концов Емельянов договаривается до того, что:

«Знакомство с литературой о масонстве могло убедить Бронштейна в том, что успех революции может быть достигнут лишь после установления связей с масонской всемирной паутиной. Не исключено, что, постоянно рассказывая своим товарищам о невидимой, но мощной силе «вольных каменщиков», Бронштейн убеждал их в необходимости использовать не только уроки масонства, но и его связи для дела революции».

Даже рассуждая о гибели Троцкого, Емельянов не отказывает себе в удовольствии снова напомнить нам о его еврействе:

«Словно следуя логике Ветхого Завета, троцкисты должны были провести своих новых последователей через муки и вывести их из плена для созидания нового, счастливого общества… Не исключено, что, когда Троцкий писал в своем завещании о возможном кровоизлиянии в мозг как причине своей гибели, он подсознательно обратился к тем образам, которые давно засели в его сознании. Не исключено, что из глубин памяти всплыла прочтенная им в тюрьме масонская легенда о строителе Храма Соломона Адонираме, который был убит ударом кирки в голову».

Забавно, но пользуясь такой хитрой риторической уловкой, как «не исключено, что…», можно «доказать» любую ахинею: не исключено, что инопланетяне похищают людей, не исключено, что Гитлер прячется в Антарктиде, не исключено, что люди переселились на Землю с планеты Нибиру, и так далее.

Кстати, вы знаете, кто виноват в сталинских репрессиях? Нет, не Сталин, не Берия, не Ежов, не Ягода и не Вышинский. Виноват в них, оказывается, тоже Троцкий! По крайней мере такой вывод напрашивается, когда читаешь у Емельянова такие строчки:

«…так как Троцкий в книге разоблачал явно фальсифицированные показания обвиняемых на процессах 1936—1937 годов о встречах с ним и его сыном, эти заявления возбуждали недоверие к органам безопасности, которых могли заподозрить в том, что, подсовывая грубые фальшивки, они пытались скрыть истинных троцкистов и их организации. Недоверие к органам безопасности вызывало лишь еще большую активность работников НКВД, над которыми нависала угроза последовать за своими жертвами… Заявляя руководству Советской страны, что ее враги находятся внутри партии и в комсомоле, Л.Д. Троцкий провоцировал широкие репрессии, которые должны были ударить по наиболее преданным и активным членам общества. Став жертвами необоснованных репрессий, многие коммунисты могли превратиться на долгие годы во врагов правительства…»

Read more... )
[identity profile] pravda1917.livejournal.com
Классическая биография Л.Троцкого от И.Дойчера (ссылка)

Эта биография, хоть и не идеальна, но тем не менее является классической и практически безальтернативной. В качестве альтернативы можно упомянуть разве что автобиографию самого Троцкого ("Моя жизнь") и труд П.Бруэ (имхо не переведенный на русский) Труды прочих "троцкоедов" обычно столь же "обьективны", как труды постсоветских либералов-антисталинистов о Сталине лично евшем детей, см. рецензию на одну из таких книг.

Одним из несомненных преимуществ этой биографии является литературное мастерство ее автора. Не знаю, сохранилось ли это свойство в переводе, но оригинал наделен несомненными литературно-драматическими достоинствами, что отмечается всеми (имхо иногда в ущерб содержанию). Знаменитая цитата "принял страну с сохой, а оставил с ядерной бомбой" принадлежит перу Дойчера


Небольшое отступление, касательно значения Троцкого и его работ для сегодняшнего дня (для вчерашнего: тут и тут), перескажу эпизод из семинара по троцко-едению, на который был приглашен единственный зарубежный левый, оказавшийся не-троцкоедом, который рассказал следующее. В 60-е годы он был студентом в одном из западных университетов. В те времена на "советологию" буржуазия выделяла много бабла, "профессоры социологии" радостно его пилили, разрабатывая самые разные "советологические" теории десятками, а студентам их все приходилось изучать.

Неожиданный крах советского социализма и распад СССР показал, по его мнению, банкротство абсолютно всех этих теорий. И только одна теория испытала проверку практикой, дав описание механизма распада СССР, и это была марксистская теория Троцкого.

Теория эта столь проста по своему существу, и почти очевидна любому, хоть чуть чуть понимающего марксистскую методологию, что я кратко излагаю ее примерные основы ниже.

Марксизм, как известно, начинается с классового анализа общества, а также с того, какому классу и через какие механизмы принадлежит в обществе власть и собственность. Социализм/коммунизм, это когда власть и собственность принадлежат народу. Даже самый грубый анализ СССР показывает, что власть в обществе принадлежит не народу в целом, а партийно-КГБшной "номенклатуре". При этом, эта власть, будучи властью меньшинства, управляет этой собственностью в интересах большинства, в интересах всего народа. Согластно марксистским понятиям "этого не может быть", или более точно, такая ситуация не является социально стабильной. Вопрос: что произойдет, когда она (власть) раздумает управлять страной в интересах народа? В этом случае произойдет либо капиталистическая контрреволюция (как и было в 1991), и управляющий слой станет полноценным правящим классом, управляющим страной в своих классовых интересах. Либо народ восстанет, и используя как (все таки имевшиеся в СССР) механизмы контроля власти, так и революционные методы, отберет власть у правящего класса и произойдет переход к подлинному социализму. См. этот пост, а также рекомендованный список литературы.
[identity profile] pravda1917.livejournal.com
Коротко:
1. Бруэ более академичен и научен, дает ссылки. Дойчер больше беллетрист
2. Третья часть Дойчера "overly polemical", у Бруэ этого нет
3. У Бруэ уделяется внимание и другим революционерам, помимо Троцкого


Э.Мандель "Понимая Троцкого" (1989) (рецензия на книгу Бруэ и ее сравнение с Дойчером) (оригинал)
[фрагменты] [исправленный машинный перевод, сверенный с оригиналом]

До сих пор, трилогия Айзека Дойчера о пророке была основной работой о жизни Льва Троцкого. Теперь она обогнана мастерской книгой Пьера Бруэ [Pierre Broué] (Париж, 1988), пишет Эрнест Мандель, в расширенном обзоре [этой книги]

Read more... )
"Исаак Дойчер является более блестящим писателем, чем Пьер Бруэ. Его язык более яркий, стиль более живой, его легче читать, и он обладает даром обобщения идей и событий оригинальным способом. Но Бруэ лучший историк. Он использует цитаты и подкрепляет их источниками. Он избегает несдержанных оценок. И сегодня, в отличие от того времени, когда писал Дойчер, он имел возможность доступа и использования дополнительных документальных источников и вторичной литературы.

В особенности третий том Дойчера отмечен гипер-полемическим подходом автора к своему предмету, по всем вопросам в споре между ними обоими [Дойчером и Троцким] в 1930-х годах. Объективное исследование этих вопросов, с той информацией, которую мы имеем сегодня, приводит нас к выводу, что именно анализ Троцкого, а не Дойчера, оказался правильным для большинства из них. Два важных примера подтверждают это. Прежде всего размах социального/политического кризиса во Франции в 1934 году, что привело в июне 1936 года к всеобщей забастовке, и последующий разгром всеобщей забастовки 1938 года. Дойчер явно недооценил это, даже если формулировка Троцкого в июне 1936 года «Французская революция началась» и является спорной. И также вопрос об основании Четвертого Интернационала в сентябре 1938 года, признание необходимости продолжить работу, начатую в 1933 году, терпеливо строя новые революционные ядра на национальном и международном уровне, и консолидации этой работы, насколько это возможно, в отношении ударов, которые это могло бы получить от последствий Второй мировой войны.

По этим вопросам и по множеству других, Бруэ, который, очевидно, является более политически близким к Троцкому, чем был Дойчер, является также и более объективным историком. Он пишет как сторонник Троцкого, но не в качестве некритического или пораженного благоговением поклонника. Он никогда не скрывает свое огромное восхищение и любовь к своему предмету - эти чувства мы понимаем, так как мы разделяем их. Но он не мифологизирует его как некоего гуру или непогрешимого политика".

PS. Выбор фрагментов во многом случаен, хотя и по преимуществу это те, что касаются отличий Дойчера от Бруэ
[identity profile] pravda1917.livejournal.com
http://scepsis.net/library/id_1403.html

Открытое письмо генералу Д. А. Волкогонову

Необходимое пояснение. Это письмо было предложено редакции «Независимой газеты». Согласившись его напечатать, редакция, однако, предварительно ознакомила с ним господина Волкогонова в частном порядке. После этого, спустя примерно четыре месяца, мы получили следующий ответ от заведующего отделом публицистики «НГ» Евгения Александрова: «Решайте, пожалуйста, свои проблемы с Волкогоновым сами». Не считая проблемы, поставленные в нашем послании, сугубо своими, мы используем любезно предоставленную нам возможность для оглашения данного письма. Тем более, что все, о чем мы в нем говорим, к сожалению, полностью отражает методы работы господина Волкогонова и сегодня. Свидетельством чему — изданная им новая книга — «Ленин», так же, как и его предыдущие работы, имеющая мало общего с серьезным анализом историка.

Господин генерал, Мы искали встречи с Вами в Москве, но так и не получили Вашего согласия. Вот почему позволяем себе обратиться к Вам с настоящим письмом, в коем хотим выразить наше отношение к Вашей работе в области исторической науки в связи с выходом в свет Вашей книги «Троцкий». Наше решение продиктовано также тем обстоятельством, что три года назад П. Бруэ предлагал Вам помочь избежать повторения в будущем крупных ошибок, допущенных Вами в книге о Сталине, но никакого ответа не получил. Не дождался Вашей реакции на свою критику и профессор А. Панцов, Вы просто пренебрегли его замечаниями: в книге «Троцкий» воспроизводятся все те же типичные заблуждения и фактические неточности, которые Вы допускали, в частности, в посвященных Троцкому разделах биографического очерка «Триумф и трагедия».

Наше главное разногласие с Вами касается фундаментальных вопросов методики исторического анализа, целей исследования. Ваш методический подход представляется нам абсолютно неправомерным, ибо в основе его лежит не стремление к выяснению исторической истины, а откровенная политическая конъюнктура. Это приводит к тому, что многие Ваши выводы звучат совершенно неубедительно, а рассуждения сопровождаются невероятным количеством ошибок и даже фальсификаций.

Долг историка — анализировать исторические события в контекстах времени. Вы же поступаете иначе и, несмотря на то, что цитируете Н. А. Бердяева чуть ли не на каждой странице книги, в мыслях-то и оценках остаетесь в сегодняшней России. Вы заимствуете бердяевскую критику большевизма, но забываете, что Бердяев рассматривал возникновение и развитие этого идейно-политического феномена в России как неизбежное явление, дав глубокое социокультурное объяснение его победы в 1917 г.

Сколько иронии Вы проявляете, когда пишете о вере Троцкого в «мировую революцию»! Ваше право, конечно, не верить в то, что в конце 10-х-начале 20-х гг. мир был от нее не застрахован. Но если, Вы действительно хотите высмеять тех, кто полагал ее вполне вероятной, вне зависимости от того, желали они ее или боялись, то должны были бы сказать не только о Троцком, но и о Клемансо и Черчилле, видевших в мировой революции реальную опасность их политической системе. Но Вы ничего об этом не говорите. Даже если Троцкий и ошибался, историку надо было бы, очевидно, дать объективное и трезвое объяснение его позиции с тем, чтобы выяснить, почему он придерживался такой точки зрения. Вы же предпочитаете просто не обращать внимания на серьезность проблемы.

Далее. Историк, решивший писать биографию какого-либо исторического персонажа, должен помнить, что пишет он все же о человеке, бывшем когда-то живым. Поэтому он обязан быть как можно более этичным, в особенности при описании интимной жизни своего героя, его отношений с семьей и друзьями.

Мы были удивлены Вашей версией о гибели Зинаиды, старшей дочери Троцкого, в январе 1933 г. в Берлине. Вы пишете так, как если бы в мире не было никого, кроме этой молодой женщины, покончившей самоубийством, ее отца и матери. Ни Гитлера, которого она ненавидела так сильно, что хотела бороться против него в Германии и не могла из-за болезни? Ни Сталина, выпустившего Зинаиду в Германию, но оставившего в СССР как заложницу ее младшую дочь, а затем лишившего Зину советского гражданства, разлучив ее навсегда и с дочерью, и с мужем и отдав по существу в руки Гитлера? Ни мужчины, сделавшего ее беременной незадолго до гибели? Вы, вероятно, не знаете этого. Но для Вас проблемы не существует: Вы убеждены, что в смерти дочери был виноват Троцкий! Это не только неверно. Хуже. Кто дал Вам право судить его даже в частной жизни? Судить, ничего не зная. Где же Ваш такт и самоуважение, генерал?

Read more... )

[identity profile] voencomuezd.livejournal.com
В порядке мнения)))

Оригинал взят у [livejournal.com profile] livasprava в Украинский Троцкий

Тов. Мрачник

ntvg3io_ueq


Чуть больше месяца назад в Киеве состоялась презентация сборника текстов Льва Троцкого об Украине, впервые изданная на украинском. Неразборчие враги всего, что ассоциируется с левым и коммунистическим  - нацисты из ВО “Свобода” — традиционно посетили ее с недобрыми намерениями. То, что наци сорвали мероприятие безобидных интеллигентных людей — разумеется, ужасно и заслуживает всяческого осуждения. Однако не менее паршиво, что эти самые интеллигентные люди занимались реанимацией идейного наследия одного из вождей большевистской диктатуры, на совести которого ответственность за авторитарные тенденции в коммунистической партии, меры по милитаризации труда, кровавое подавление развития революции в народе и многое другое.

Read more... )P. S. Использовать такую буржуйскую придумку как lj-cut анархистам, видимо, не позволяет идейная совесть и долг перед трудящимися. Во-всяком случае, ни один свой пост они не оскверняют этой капиталистической гадостью!
[identity profile] voencomuezd.livejournal.com
Ю.А. Максимова, М.Г. Милютина

ПОЛИТИЧЕСКАЯ МЕТАФОРИКА Л.Д. ТРОЦКОГО
(на примере антропоморфных метафор)


Утверждение, что метафора изучена вдоль и поперёк, едва ли можно признать справедливым.
Г.Н. Скляревская

«Метафора не ограничивается одной лишь сферой языка, то есть сферой слов: сами процессы мышления человека в значительной степени метафоричны» [10. С. 389-390].

Процессы метафоризации постоянны и непрерывны. Поэтому сами метафоры являются неисчерпаемым ресурсом не только для их исследования, но также для понимания внеязыкового материала. А политическая метафора, будучи одним из средств воссоздания и выражения политических взглядов, духовных ценностей, ментальности, кроме того, помогает сконструировать образ политика (языковой личности), использующего её в своём языковом арсенале. О важности человеческого фактора при исследовании метафоры, учёте личности автора, её творца, пишет А.П. Чудинов в монографии [16. С. 15].

Read more... )
[identity profile] yadocent.livejournal.com
Пьер Бруэ, Александр Панцов

Открытое письмо генералу Д. А. Волкогонову

Необходимое пояснение. Это письмо было предложено редакции «Независимой газеты». Согласившись его напечатать, редакция, однако, предварительно ознакомила с ним господина Волкогонова в частном порядке. После этого, спустя примерно четыре месяца, мы получили следующий ответ от заведующего отделом публицистики «НГ» Евгения Александрова: «Решайте, пожалуйста, свои проблемы с Волкогоновым сами». Не считая проблемы, поставленные в нашем послании, сугубо своими, мы используем любезно предоставленную нам возможность для оглашения данного письма. Тем более, что все, о чем мы в нем говорим, к сожалению, полностью отражает методы работы господина Волкогонова и сегодня. Свидетельством чему — изданная им новая книга — «Ленин», так же, как и его предыдущие работы, имеющая мало общего с серьезным анализом историка.

Господин генерал, Мы искали встречи с Вами в Москве, но так и не получили Вашего согласия. Вот почему позволяем себе обратиться к Вам с настоящим письмом, в коем хотим выразить наше отношение к Вашей работе в области исторической науки в связи с выходом в свет Вашей книги «Троцкий». Наше решение продиктовано также тем обстоятельством, что три года назад П. Бруэ предлагал Вам помочь избежать повторения в будущем крупных ошибок, допущенных Вами в книге о Сталине, но никакого ответа не получил. Не дождался Вашей реакции на свою критику и профессор А. Панцов, Вы просто пренебрегли его замечаниями: в книге «Троцкий» воспроизводятся все те же типичные заблуждения и фактические неточности, которые Вы допускали, в частности, в посвященных Троцкому разделах биографического очерка «Триумф и трагедия».

Наше главное разногласие с Вами касается фундаментальных вопросов методики исторического анализа, целей исследования. Ваш методический подход представляется нам абсолютно неправомерным, ибо в основе его лежит не стремление к выяснению исторической истины, а откровенная политическая конъюнктура. Это приводит к тому, что многие Ваши выводы звучат совершенно неубедительно, а рассуждения сопровождаются невероятным количеством ошибок и даже фальсификаций.

Долг историка — анализировать исторические события в контекстах времени. Вы же поступаете иначе и, несмотря на то, что цитируете Н. А. Бердяева чуть ли не на каждой странице книги, в мыслях-то и оценках остаетесь в сегодняшней России. Вы заимствуете бердяевскую критику большевизма, но забываете, что Бердяев рассматривал возникновение и развитие этого идейно-политического феномена в России как неизбежное явление, дав глубокое социокультурное объяснение его победы в 1917 г.

Сколько иронии Вы проявляете, когда пишете о вере Троцкого в «мировую революцию»! Ваше право, конечно, не верить в то, что в конце 10-х-начале 20-х гг. мир был от нее не застрахован. Но если, Вы действительно хотите высмеять тех, кто полагал ее вполне вероятной, вне зависимости от того, желали они ее или боялись, то должны были бы сказать не только о Троцком, но и о Клемансо и Черчилле, видевших в мировой революции реальную опасность их политической системе. Но Вы ничего об этом не говорите. Даже если Троцкий и ошибался, историку надо было бы, очевидно, дать объективное и трезвое объяснение его позиции с тем, чтобы выяснить, почему он придерживался такой точки зрения. Вы же предпочитаете просто не обращать внимания на серьезность проблемы.

Далее. Историк, решивший писать биографию какого-либо исторического персонажа, должен помнить, что пишет он все же о человеке, бывшем когда-то живым. Поэтому он обязан быть как можно более этичным, в особенности при описании интимной жизни своего героя, его отношений с семьей и друзьями.

Мы были удивлены Вашей версией о гибели Зинаиды, старшей дочери Троцкого, в январе 1933 г. в Берлине. Вы пишете так, как если бы в мире не было никого, кроме этой молодой женщины, покончившей самоубийством, ее отца и матери. Ни Гитлера, которого она ненавидела так сильно, что хотела бороться против него в Германии и не могла из-за болезни? Ни Сталина, выпустившего Зинаиду в Германию, но оставившего в СССР как заложницу ее младшую дочь, а затем лишившего Зину советского гражданства, разлучив ее навсегда и с дочерью, и с мужем и отдав по существу в руки Гитлера? Ни мужчины, сделавшего ее беременной незадолго до гибели? Вы, вероятно, не знаете этого. Но для Вас проблемы не существует: Вы убеждены, что в смерти дочери был виноват Троцкий! Это не только неверно. Хуже. Кто дал Вам право судить его даже в частной жизни? Судить, ничего не зная. Где же Ваш такт и самоуважение, генерал?

На стр. 41 первого тома Вы цитируете интересное письмо Троцкого его будущей жене, Александре Львовне Соколовской, написанное накануне их свадьбы. И Вы победоносно заявляете: мол, совершенно ясно: Троцкий «женился по любви», а, следовательно, кривил душой, когда позже, в автобиографии «Моя жизнь» писал о своей первой женитьбе как о «революционной необходимости». В Вашей интерпретации, таким образом, это письмо выглядит как свидетельство того, что Троцкий, который «менее чем через три года» покинул «Александру Соколовскую с двумя крохотными дочками», предал, тем самым, свою первую любовь, жену и детей, нарушив принципы благородства, морали, порядочности. Каждое слово здесь не соответствует действительности. Он любил Александру. Но они обвенчались по административной необходимости, чтобы быть вместе в ссылке. Он покинул ее в Сибири по «революционной необходимости», когда бежал оттуда.

Продолжая данную тему, Вы добавляете на стр. 44 первого тома, что он оставался верен «своему революционному долгу», а не «некоторым людям». Что Вы, простите, вообще знаете об этом? Можете ли Вы сопоставить хотя бы то, что говорил по этому поводу Троцкий и что — Александра их общему знакомому Истмену? Почему Вы высказываете свое личное мнение, не имея на то достаточных оснований? Просто потому, что для Вас Троцкий был виновен уже априори?

На стр. 281 и 282 первого тома Вы утверждаете, что «у Троцкого не было близких друзей. Кроме жены — Натальи Ивановны Седовой». Друзей он заменял «социалистической обслугой», пишете Вы, которая боялась хозяина и готова была исполнить даже злую волю своего вождя. Как же Вы не понимаете, насколько безнравственны данные заявления? Не только по отношению к памяти ближайших друзей Троцкого — Христиана Раковского, Адольфа Иоффе, Альфреда Росмера, друга и сына Льва Седова, но и по отношению к памяти его секретарей — И. Познанского, И. Сермукса, Г. Бутова, М. Глазмана, а также Жана ван Эйженоорта, которого столько людей (еще живых, генерал!) помнят как воплощение самой совести.

Кроме того. Мы полагаем, что долг историка — быть честным со своими коллегами, строго следовать принципам демократии в работе.

Вы цитируете множество документов, значительная часть которых неизвестна читателю. И мы признаем, что в этом — сильная сторона Вашей книги. Но ведь Вы не можете отрицать, что многие документы доступны лишь Вам одному, в силу чего Вы пользуетесь настоящей, экстраординарной привилегией. Почему Вам она дана? Ясно, не потому, что Вы историк, а потому, что политик, фактически контролирующий архивы России. Если бы Вы были историком, настоящим ученым, Вы должны были бы заявить, что архивы не могут оставаться открытыми лишь для одного человека (как то имело место во франкистской Испании), и что данная практика противоречит демократии. Последняя требует, чтобы каждый интересующийся, а в особенности каждый профессиональный историк, мог работать с архивами (разумеется, если работа не угрожает безопасности государства). Никто сегодня не в состоянии проверить точность целого ряда Ваших цитат и документальных публикаций.

И все же мы можем сопоставить многие документы, которые Вы публикуете, с доступными нам оригиналами. Приведем только один пример, выбранный среди десятков.

По поводу так называемого «блока Зиновьева—Каменева—Ломинадзе», к вопросу об образовании которого Вы обращаетесь на стр. 357 второго тома. Давно уже всем, кто занимается изучением истории оппозиции в ВКП(б), известно опубликованное П. Бруэ и обсуждавшееся на многих международных симпозиумах письмо Л. Седова, сообщившего Троцкому в 1932 г. о рождении такового. Вы же, однако, считаете, что Седов полагал создание этого блока безнадежным! В таком случае Вы обязаны были бы объявить, что П. Бруэ не понял соответствующий документ или что текст, опубликованный им, — фальшивка. По крайней мере Вы не должны были бы обойти его публикацию и комментарии молчанием.

Мы обращаем Ваше внимание также на то, что Ваш указатель имен к обоим томам составлен крайне небрежно и лишь затрудняет использование Вашей работы в научных целях. Но что еще серьезнее — многие из Ваших ссылок на документы из Центрального партийного архива в Москве (ныне Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории), Архива Троцкого в Гарварде и Бумаг Седова в Гуверовском институте не соответствуют нумерации этих документов и их страниц.

Таким образом, главное достоинство Вашей книги — ее богатая документальная база, оказывается под сомнением. Как можем мы верить в точность опубликованных Вами никому не известных документов, если те материалы, которые мы знаем, Вы излагаете извращенно?

Более того. Как можем мы верить в то, что Вы серьёзный специалист, если практически на каждой странице Вашего произведения встречаем фактические ошибки? Конечно, Вы можете и дальше считать, что тонкие кирпичные стены дома Троцкого в Койоакане сделаны из бетонных блоков. И продолжать верить в то, что сталинский агент Ольберг был на острове Принкипо, где несколько лет жил Троцкий, хотя на самом деле Ольберг туда не приезжал. Вы можете по-прежнему полагать, что Жан ван Эйженоорт (чье имя Вы, кстати, протранскрибировали на русский язык совершенно неправильно — Хеан ван Хейхеноорт), известный также как просто Ван, был «голландец», тогда как в действительности он являлся французом, что израильский профессор из Иерусалима Барух Кней Паз — «английский профессор из Оксфорда Кней Пац», а американец Исаак Дон Левин — «француз». Равным образом Вы можете полагать, что Крукс являлся «соратником Троцкого», хотя всем известно, что это был псевдоним самого Троцкого. И Вы можете писать, что Л. Седов оставил в России «дочь», несмотря на то, что этот ребенок носил имя Лев (Левик). И уж, разумеется, можете и впредь заявлять, что в 30-е гг. Всеволод Волков оставался единственным из живых потомков Троцкого (хотя в ноябре 1988 г. П. Бруэ встречался в Москве с сестрой Всеволода — Александрой Захаровной, о чем было сообщено в прессе, а российские газеты не раз в последние годы писали о Юлии Аксельрод — другой внучке Троцкого).

В Вашей работе имеются и более серьезные недостатки. Вы продолжаете, например, утверждать, что после возвращения в Россию в мае 1917 г. Троцкий не знал, какую занять позицию, поскольку политические взгляды его еще не определились (стр. 121-122 первого тома). Неправда. Он знал прекрасно. А Вы не знаете его взгляды, потому что не читали его статьи, опубликованные в первые дни после Февральской революции в нью-йоркских журналах. Данная легкомысленность особенно непростительна, так как в указанных публикациях Троцкий сформулировал свою политическую программу, которая во всех основных чертах совпала с установками Ленина, выраженными в небезызвестных «Письмах из далека». Не зная этого, нельзя ничего понять в идейно-теоретическом развитии большевизма в послефевральский период.

В двух томах политической биографии одного из крупнейших лидеров Коминтерна Вы посвящаете всего страницу анализу такого важного вопроса как дискуссия между Троцким и Сталиным, имевшая место во второй половине 20-х гг., насчет китайской революции. Мы можем понять, что эта проблема трудна для Вас как неспециалиста в китаеведении. Но Вы должны были бы честно признать это и опереться на те исследования, в которых данная тема раскрывается более или менее обстоятельно — например, на работы Г. Айзекса, К. Бранда, Э. Карра, Р. Норта. Вы же предпочли заполнить соответствующую страницу лирическими отступлениями (вроде упоминания о встрече Троцкого с Чан Кайши) и не сказать ни слова относительно вступления КПК в гоминьдан, о сталинской национал-коммунистической политике в Китае, о бухаринско-мартыновской концепции китайской революции и о действительной борьбе Троцкого.

Но и это не все. Упомянув на стр. 333 первого тома о «Мартовских событиях» в Германии в 1921 г., Вы затем переходите к изложению обстоятельства визита руководителя КПГ Брандлера в Москву. Вы пишете, что, прибыв в столицу Советской России в сентябре 1921 г., Брандлер просил у лидеров большевиков направить в Германию Троцкого для подготовки восстания. В конце концов, отмечаете Вы, Политбюро решило командировать к Брандлеру Пятакова и Радека (стр. 340 первого тома). Позвольте спросить: как мог Брандлер в сентябре 1921 г. очутиться в Москве, когда в то время он сидел в германской тюрьме? Все, что Вы пишете о его московских переговорах, имело место не в 1921, а в 1923 г.

И так далее. Ошибки, недопонимание, легкомыслие и фальсификации. Мы обнаружили, к тому же, в рукописи Вашей книги, предназначенной для публикации за рубежом (мы имели возможность ознакомиться не только с русским изданием Вашего «Троцкого», но и с его «экспортным вариантом»), цитату из письма Троцкого Л. Седову от 10 июня 1937 г., в котором он пишет, что не может найти в своем архиве сообщений Седова относительно встреч последнего с И. Н. Смирновым и Гольцманом. Вы комментируете это письмо, утверждая, что к тому времени сталинский агент Зборовский, внедрившийся в окружение Седова, уже переслал эти документы в Москву. Наш вопрос к Вам достаточно конкретен: почему Вы не включили данные сведения в издание Вашей книги на русском языке? И почему в конце концов они были изъяты и из немецкого издания?

Вы прекрасно понимаете, что наш интерес не праздный, ибо встречи Седова со Смирновым и Гольцманом — свидетельство того, что в СССР в 30-е гг. существовала троцкистская оппозиция. Это не укладывается, очевидно, в Вашу концепцию, и потому Вы не упомянули и о наличии в Гуверовском архиве записей Седова о его беседе с другим советским оппозиционером — старым большевиком Юрием Гавеном? Ведь Вы видели соответствующие бумаги Седова — это явствует из Вашей книги. И с этой целью прибегаете к фальсификации?

Листаем Вашу книгу снова и снова. Вот во втором томе интересные фотографии. На одной из них — Троцкий, стоящий на трибуне. Что-то горячо говорит. И ваша подпись: «Декабрь 1925 г. Во время выступления на XIV съезде ВКП(б)». Видели ли Вы когда-нибудь стенографический отчет XIV съезда? Троцкий на этом Форуме произнес только одно слово. Выкрикнув из зала: «Правильно!»

И последнее замечание: Вы разрешаете себе быть ироничным по поводу обвинения, выдвинутого Троцким против Сталина в использовании в своих целях белогвардейского генерала Антона Туркула. Но ведь всем, кто интересуется соответствующим сюжетом, известно, что Туркул действительно был секретным советским агентом, за спиной которого стоял знаменитый Кацнельсон. Есть же специальное донесение французской полиции на этот счет, и оно было опубликовано одним из авторов этого письма много лет назад.

Еще? Зачем? Думаем, и так достаточно, чтобы понять: Вы, может быть, и удачливый генерал и политик, но совершенно несерьезный историк.

«Конфликты и консенсус», 1994, №5. С. 73—81.

[identity profile] yadocent.livejournal.com
Данное критическое эссе было написано Вадимом Роговиным в начале 1990-х годов, по следам появления книги генерала Д. Волкогонова о Троцком. Впервые опубликовано в Бюллетене Четвертого Интернационала , № 7, декабрь 1993, с. 189-210.

Развернувшаяся в последние годы шумная антикоммунистическая кампания в нашей стране не породила сколько-нибудь серьезных научных трудов. Большинство нынешних опровергателей марксизма не идут дальше злобных публицистических статей, повторяющих доводы буржуазной советологии и первой русской эмиграции. Пожалуй, единственный трудом, написанным с позиции т.н. «нового мышления» и претендующим на название научного, является двухтомник Д. Волкогонова Троцкий. Политический портрет. Эта работа заслуживает обстоятельного разбора, поскольку в ней собраны все наиболее характерные положения современных русских «демократов», связанные с критикой не только Троцкого, но также большевизма, марксизма и коммунистической идеи.

Примечательна биография автора этой книги. На протяжении нескольких десятилетий он был одним из наиболее рьяных апологетов «развитого социализма» и «борцов с буржуазной идеологией». Волкогонов принадлежит одновременно к трем слоям высшей советской бюрократии: военной (он дослужился до чина генерал-полковника), научной (возглавлял Институт военной истории) и партийной (был заместителем начальника политуправления Советской Армии, органа, работавшего на правах отдела ЦК).

Несмотря на то, что Волкогонов являлся автором многочисленных книг и статей, они из-за их серости и банальности не привлекали внимание широкого читателя. Известность Волкогонову принесла его книга Триумф и трагедия — в основном в результате того, что автор, будучи одним из ведущих бюрократов, оказался первым, кому был открыт доступ в сталинские архивы. Эта книга написана в традиционном для советской историографии ключе — подвергая критике Сталина и сталинизм (в тех рамках, в каких это было дозволено в первые годы «перестройки»), автор с большой теплотой и пиететом писал о Ленине и большевизме, но при этом в чисто хрущевско-горбачевском духе «обличал» троцкизм и другие «антипартийные» оппозиции. В книге же о Троцком он, подчиняясь логике идеологического поворота большинства прежних аппаратчиков, осуществил «двойную смену знаков».

Первая «смена знаков» коснулась отношения к Троцкому. Перефразируя часто повторяющееся в книге Волкогонова бессодержательное утверждение о том, что «Троцкий гляделся в зеркало истории», можно с куда большим основанием сказать, что сам Волкогонов непрерывно глядится в зеркало буржуазной историографии. Ему известно, что на Западе имеется немало серьезных исследований о Троцком, и изображение Троцкого в духе обветшалых сталинистских догм снизило бы доверие к его книге. Поэтому он освещает личность и деятельность своего главного персонажа с большей объективностью, чем в своем прошлом труде. Но Волкогонову известно и другое: в связи с крушением режимов, сохранявших социалистические основы общества, антикоммунистическая идеология получила новый «социальный заказ»: способствовать тому, чтобы эти перемены приняли необратимый характер и в этих целях «развенчать» большевизм от самых его истоков. Этим объясняется вторая «смена знаков»: все, что вчера Волкогонов изображал со знаком «плюс», сегодня он пытается представить со знаком «минус». В нашей статье мы попытаемся проследить, с помощью каких идеологических методов проделывается эта операция и в какой степени выводы и обобщения Волкогонова отвечают элементарным требованиям научной добросовестности.
Read more... )
[identity profile] yadocent.livejournal.com
Оригинал взят у [livejournal.com profile] yadocent в Комплиментарная рецензия

Застенчивый тиран

Двойственность проводника "красного террора"

Новая газета 2010-09-16 / Михаил Бойко, Андрей Мартынов



Это не Лимонов...
Лев Троцкий в 1937 году. Иллюстрация из книги

Георгий Чернявский. Лев Троцкий/ Предисл. Р.Медведева. – М.: Молодая гвардия, 2010. – 666 с. (ЖЗЛ)

От двухтомника Дмитрия Волкогонова, трилогии Исаака Дойчера и других жизнеописаний Льва Троцкого (1879–1940) книга Георгия Чернявского (Балтимор, США) выгодно отличается в первую очередь непредвзятостью автора. Мы остаемся в неведении о его политических взглядах, хотя человеческая симпатия к Троцкому, конечно, прорывается. Но некоторый минимум симпатии к герою – необходимое условие сколько-нибудь удачной биографии. Абсолютно «внемодальное» повествование наталкивалось бы на полное равнодушие читателя, если бы только было возможным.

Троцкий относится к распространенной в начале XX века категории политиков, для которых политическая реальность является вторичной по сравнению с идеологической картиной мира. Политика для них неизбежно превращается в «искусство невозможного», ибо маниакальные усилия направляются на слом политической системы и воплощение в жизнь галлюцинаторного образа будущего.

Что любопытно, Троцкий неоднократно обыгрывал более опытного, старшего его на девять лет Ленина. Троцкий был первым эмигрантом-социалистом, возвратившимся в Россию с началом революции 1905 года. И уже через полгода стал фактическим главой Петербургского совета рабочих депутатов, вызвав не только ревность Ленина, но и уважительный отзыв («Что ж, Троцкий завоевал это своей неустанной работой и яркой агитацией»). Чернявский справедливо заключает: «Видимо, Ленин сожалел, что возвратился в революционную Россию поздно, уступив пальму первенства Троцкому. Возможно, воспоминания об опыте более чем десятилетней давности побудили его предпринять немедленные меры к возвращению в Россию в 1917 году, пойдя даже на риск путешествия через территорию Германии».

Именно Троцкий предложил провести захват власти в октябре под лозунгом «Вся власть Советам» (Ленин первоначально планировал осуществить переворот от имени большевиков). И подобный пиар-ход способствовал успеху рискованного начинания.

Основная черта, которая бросается в фигурах, подобных Троцкому, – это их двойственность. Художник Юрий Анненков вспоминал, как рисовал народного комиссара по военным и морским делам. Сеансы проходили в ставке, располагавшейся в конфискованном имении князей Юсуповых Архангельском. «Однажды, когда я заработался до довольно позднего часа, Троцкий предложил мне переночевать у него в ставке. Я согласился. Красноармеец постелил на удобном «барском» диване, в кабинете, чистую простыню, одеяло и положил подушку в наволочке с инициалами прежних хозяев имения… я загасил лампу и задремал, но сквозь дремоту вдруг расслышал неопределенный, затушеванный шумок. Я приоткрыл глаза и увидел, как Троцкий с маленьким карманным фонариком в руке, войдя в кабинет, прокрадывался к письменному столу. Он старался не производить никакого шума, могущего меня разбудить. Но ходить на цыпочках, «на пальцах», как балетные танцоры, было для него непривычным, и он терял равновесие, покачивался, балансируя руками и с трудом делая шаг за шагом. Забрав со стола какие-то бумаги, Троцкий оглянулся на меня: мои глаза были едва приоткрыты, и я сохранял вид спящего. Троцкий с тем же трудом и старанием вышел на цыпочках из кабинета и бесшумно закрыл дверь». Неожиданная деликатность для человека, возродившего римскую традицию «децимаций» (в полках, отступивших без приказа, расстреливали каждого десятого), придумавшего «заградительные отряды». Впрочем, тот же Троцкий в 1926 году сумел избежать кровопролития во время восстания в Башкирии, договорившись с его руководством.

Двойственность Троцкого проявлялась и в другом отношении. Как отмечает Чернявский, он «был смелым человеком и вместе с тем фанфароном, мастером позы, любителем эффекта в ущерб систематической работе по упрочнению своего положения, как и своих идей». Любовь наркома к эффектам, кстати, сильно раздражала Ленина, а после его смерти сыграла роковую роль. Формально Троцкий был сильнее Сталина (занимал более значимые посты), но первый «был прежде всего революционером, тогда как Ленин и тем более Сталин думали в первую очередь о сохранении власти». Недостатки в систематической работе и аппаратных интригах, не всегда правильные оценки расстановки и соотношения сил привели политика сначала к утрате постов, ссылке, а затем гибели в эмиграции.

Советских людей можно было убедить в чем угодно...
А.Жаров (Кукрыниксы). Гигиена убийцы. 1937. Иллюстрации из книги

Разумеется, есть в книге Чернявского и недостатки, являющиеся, как часто бывает, оборотной стороной ее достоинств. Удивляет желание автора всячески преуменьшить значение Троцкого-теоретика. Например, в рассказе о теории перманентной революции совершенно излишня следующая оговорка: «имея в виду, однако, что это не была научная теория, я полагаю, что термин «теория» в данном случае неприменим, что следует вести речь о концепции перманентной революции».

Огорчает и упрощение мотивов, движущих Троцким и другими историческими фигурами. Потепление отношений с Лениным в 1917 году, например, объясняется так: «Троцкий понимал, что стать единоличным диктатором ему не удастся (потому скорее всего к этому и не стремился), но оказаться в малочисленной группе высших вождей стало теперь для него непосредственной задачей».

Чернявский пишет, что после назначения на пост наркома по иностранным делам Троцкий «превращался в руководящего государственного деятеля высшего ранга в новом фантастическом образовании, которое не могло стать не чем иным, кроме как авторитарной властью, инструментом создания первой в мире тоталитарной системы, оказавшейся классической» (с. 199). Но существуют мнения (хотя и дискуссионные), что Египет, Ассирия и многие другие рабовладельческие империи Старого и Нового Света можно считать классическими тоталитарными системами. А как быть со Спартой, государством иезуитов в Парагвае, Французской республикой при якобинцах?

Повествуя о знакомстве с Ларисой Рейснер, отметая недостоверные слухи об их отношениях, автор, не приводя ни одного доказательства, вдруг заключает: «Тем не менее интимная связь «валькирии революции, как называли Ларису Рейснер, с наркомом была. Необычайно нежно для Троцкого и не без намека на близость Лариса описана в книге воспоминаний: «Ослепив многих, эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий ироничный ум и мужество воина»...» (с. 279). Где Георгий Чернявский разглядел намек на близость? Пересечение жизненных траекторий ярких личностей отнюдь не всегда увенчивается интимной связью. Желание уложить революционерку с внешностью олимпийской богини в постель к Троцкому, конечно, простительно. Но такие заключения следует делать более осторожно и аргументированно.

Заметим, что противоречивость, двойственность Троцкого, сочетание черт человечности, жесткости и эгоцентризма делало его героем не только официоза, но и неподцензурной культуры, анекдота. Вот один из них. Появился у Троцкого новый денщик, и говорит ему Лев Давидович: «Разбуди меня, братец, завтра в семь». Утром денщик думает – сказать «просыпайтесь, ваше благородие» – обидится, все-таки революционер; обратиться «товарищ» – слишком фамильярно. Думал, думал и в итоге подходит к Троцкому, трогает его за плечо и говорит: «Вставай, проклятьем заклейменный». Не злой анекдот.

В годы Гражданской войны (пик карьеры нашего героя) бытовала еще одна шутка, описывавшая тогдашнюю экономическую и политическую ситуацию: «Чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия Троцкого». Серия ЖЗЛ выпустила прекрасные биографии Бродского и Высоцкого (правда, не тех), а теперь Троцкого (того самого). Можно сказать, что тема закрыта.
[identity profile] yadocent.livejournal.com
Оригинал взят у [livejournal.com profile] yadocent в Рецензия на самую плохую книгу о Троцком
[livejournal.com profile] kommari пишет в

Наконец хоть товарищи троцкисты написали рецензию на эту безобразнейшую во всех отношениях книгу!

Жизнь Злодея Льва

2755.jpegЧернявский Г.И. Лев Троцкий. М.: Молодая гвардия, 2010.
Биография Льва Троцкого - в серии «Жизнь замечательных людей». Историческая справедливость восстановлена, казалось бы. Под номером 1261 вышло жизнеописание выдающейся личности. Наконец-то! Читатель уже получил своих «замечательных людей» вроде Сталина и Мао Цзэдуна и теперь готов к Троцкому - смертельному врагу сталинизма. Но, открыв рецензируемую книгу, читатель увидит смертельного врага... человека, «обычного человека», каким его представляет Георгий Чернявский. Ведь согласно идеологии автора, Троцкий нарушал святая святых - «общечеловеческую мораль»!
Как бы то ни было, отметим объективные достоинства книги. Перед нами попытка в известнейшей «научно-популярной» серии дать научную биографию Троцкого. Как сообщил в личной беседе Чернявский, его аутентичный текст подвергся «обработке» и сокращению редактором. Что стало при этом с научностью, мы судить не можем. Но ее внешние атрибуты сохранены. Немаловажно, что в обоснование практически каждого важного утверждения Чернявский ссылается на источники, среди которых много архивов. Особенный интерес представляют главы о периоде жизни Троцкого в изгнании (1929-1940 гг.), подкрепленные многочисленными документами Троцкого, хранящимися в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета. Немногие из «троцковедов» (из «троцкоедов» - подавно!) работали в Гарварде. Чернявский же совместно с Юрием Фельштинским провел археографическую подготовку издания девятитомника документов Троцкого (опубликован до сих пор лишь в интернете), и вообще имеет солидные профессорские трудовые мозоли. Неразумно требовать от биографа быть специалистом во всех вопросах исследуемого вопроса, но, памятуя, что перед нами - научпоп, обозначим важнейшие ошибки книги [1].
Символично, что автор предисловия книги - Рой Медведев, получивший недавно литературную премию ФСБ, похвалил автора за «максимально объективное на сегодняшний день жизнеописание Льва Троцкого» (Напоминаю: ближайший коллега Чернявского по «троцковедению» - все тот же Фельтштинский, автор «ФСБ взрывает Россию»!) В свою очередь, сам Чернявский упрекнул троцкистского историка Пьера Бруэ, автора «наиболее серьезной книги о Троцком», в том, что тот «не смог в полной мере освободиться от социалистических пристрастий...» Здесь начинаются проблемы. Ведь о своих пристрастиях Чернявский умалчивает, несмотря на их кричащую очевидность. Автор не просто рассказывает о Троцком, он дает портрет исторической эпохи через призму своего мировоззрения, по всем пунктам выдавая свой консерватизм и стойкую антипатию не только к большевикам, но и социалистическому движению, как в этом недавно отличился более известный «троцкоед» Роберт Сервис. Чего стоит такая «объективность»?
Становая идеологема, навязчивая идея, фетиш и просто любимое слово Чернявского - «мораль». Именно с высот оледенелых метафизических идей позволяет себе Чернявский укоризненно качать головой по поводу «океанов крови невинных людей»! Он с легкостью может бросить фразу, что Ленин видел в Троцком «личного врага» (с. 133), а потом возмущаться «большевистской моральной относительностью», позволявшей двум врагам становиться друзьями - вместо «вызова на дуэль», как «в доброе старое время» (с. 140). Дабы разделаться с Троцким, рыцарь морали берет в союзники фантазию и, приняв давно разоблаченные серьезными историками (и никого не интересующие в современной германской исторической науке) домыслы о «немецком золоте» большевиков, рвется в бой: «Отказ от понимания морали как незыблемой категории... не мог не привести его к пониманию, что обвинения Временного правительства, видимо, соответствуют действительности... в иных, более благоприятных обстоятельствах и он не отказался бы от немецких или каких-либо других денег, чтобы использовать их для реализации своих политических амбиций» (с. 186). Раскрывая другой аспект аморализма, Чернявский берет в заложники своего воображения семью Троцкого: «Верность революционным идеалам оборачивалась душевной слепотой и почти полным безразличием к судьбе детей, хотя на первый взгляд казалось, что и Лев, и тем более Александра относились к дочерям с нежностью. Нравственная относительность проявилась отчетливо. Главным был абстрактный революционный долг, который приводил к душевному равнодушию в элементарных человеческих проявлениях» (с. 48). При этом достаточно лишь выйти из-под гипноза метафизики, чтобы даже на основании приведенных автором фактов увидеть неадекватность его обобщений. Исходя из своих «незыблемых категорий», Чернявский полностью деконтекстуализирует и фальсифицирует семейные отношения революционеров.
2754.jpeg Пребывая в рамках своей идеологической матрицы, Чернявский отказывает своему антигерою в человеколюбии. Известно, что Троцкий, узнав о «кровавом воскресенье», потерял сознание. Чернявский, испещривший страницы книги «вглядыванием в души» людей, сурово заключает: «Сам приступ был вызван, безусловно, не скорбью о жертвах и сочувствием их близким, а пониманием произошедшего как начала революции» (с. 71). В другом месте автор поучает, что «Троцкий не понимал, не способен был провести различие между фиктивной коммунистической моралью и общественной нравственностью...» (с. 274), при этом лишая слова самого обвиняемого. Философские (точнее: социологические, политические, исторические) работы марксиста Троцкого по этическим вопросам - вне дискурса. Так проще. Конечно, Троцкий, без конца натыкавшийся на воинствующих моралистов, страстно полемизировал с ними. В «Истории русской революции» он воскликнул: «Нет ничего более жалкого, как морализирование по поводу великих социальных катастроф!»
Увлекшись чернением революционеров, Чернявский повторил отнюдь не неизбежные ошибки. Так Моисей Урицкий оказался «инициатором кровавого террора» в Петрограде, хотя на самом деле, будучи председателем ЧК, сдерживал его начало до тех пор, пока не погиб от рук эсера. В этой связи необходимо отметить, что замечательный бестселлер Алекса Рабиновича «Большевики у власти» (2007) остался вне поля зрения автора. Чернявский совершенно бездоказательно повторил версию о любовном эпизоде Троцкого и Ларисы Рейснер. «Его утверждение... не подтверждается ни единым документов и остается на совести Эткинда» - как хорошо сказал Чернявский о спекуляциях автора «Эроса невозможного» (с. 488)! Поистине неизвестные мотивы заставили его заявить, что Троцкий «нарушил фактическую точность», сказав: «Ленин также писал в своем завещании, что если расхождение взглядов внутри партии совпадет с классовыми различиями, ничего не спасет нас от раскола» (с. 432). Ведь Ленин писал: «Наша партия опирается на два класса и поэтому возможна ее неустойчивость и неизбежно ее падение, если бы между этими двумя классами не могло состояться соглашения». Чернявский, разумеется, до пошлой лжи не опускался, но и всей правды предпочел не говорить. Нисколько не экономя на проповедях, автор предпочитал упоминать максимально больше источников, порочащих Троцкого. Например, процитировать воспоминания Горького о Ленине в издании не 1924 года, а 1930-го, в которых Ленин якобы после похвалы Троцкому добавил: «И все же он - не один из нас».
Чернявский вступил в тесный круг диспутантов по вопросу о теории перманентной революции с утверждением, что она, вопреки устоявшейся историографической традиции, вовсе не теория, а «концепция», ведь «сумма его (Троцкого) взглядов преследовала чисто прикладные цели», «это не была научная теория» (с. 88). Без такой словесной эквилибристики автору было бы сложно принизить Троцкого, концепция которого «не являлась серьезным научным открытием или вкладом в марксистскую теорию» (с. 102). Но тщетно, ведь Чернявский сам демонстрирует незнание предмета, утверждая, что «классический марксизм» предполагал проведение «общедемократического», «буржуазного» этапа не пролетариатом, а буржуазией (с. 92). Видимо, труды Маркса на тему перманентной революции «классическими» не являются.
Автор поплыл «против течения» и в другом вопросе. Большинство историков признают, что деятельность Левой («троцкистской») оппозиции в РКП(б) началась в конце 1923 года. Чернявский, уделив этому важнейшему этапу в истории компартии несколько страниц, заявляет, что «на самом деле пока речь шла о критических выступлениях (Троцкого) на узких анклавах высшей элиты, о критике "недостатков", но не противопоставлении официальному курсу принципиальной иной линии» (с. 339). Однако довольно будет сказать лишь то, что почти все принципиальные антибюрократические тезисы Троцкого были доступны в «Правде» в декабре 1923 года! Сказать, что «дискуссия 1923 года завершилась вничью» - значит попросту признаться в полном непонимании ситуации на тот момент, когда уже в январе 1924 года защита оппозиционных взглядов была запрещена конференцией РКП(б).

2753.jpegГоворя о периоде гражданской войны, автор вводит важную абстракцию, без которой в его концепции ничего бы не склеилось: «Жестокость наркома могла бы считаться оправданной, если бы речь шла об обороне страны, ее выживании в условиях агрессии», но война была гражданской, и в этих условиях жестокость «никак не может быть оправдана жизненными потребностями нации» (с. 239). Книга переполнена подобными размышлениями. Чернявский в полной мере повторил ошибку, которую он отметил, не без справедливости, у Исаака Дойчера, который «часто подменял собственно биографию публицистическими соображениями общего плана» (с. 14-15). Но Дойчер, автор классического бестселлера о жизни Троцкого, не скрывал своей ангажированности. В противовес ему Чернявский, писавший, между прочим, статью в защиту Буша-младшего(!), боится признаться в своем идейном консерватизме.
В заключение отметим символичный ляпсус: вместо фотографии секретаря Троцкого опубликована фотография Вадима Роговина - самого известного российского историка троцкизма и троцкиста одновременно. Светлой памяти этого первопроходца, заметим, что некоторые книги переживают своих авторов, а некоторые устаревают даже до публикации, настолько отжившими они предстают в свете критикуемых ими великих исторических движений, партий и деятелей.

Примечания:

[1] Фактологические, в основном, недостатки книги отмечены в рецензии для «Неприкосновенного запаса» (№6, 2010)

Александр Резник

Profile

tov_trotsky: (Default)
товарищ Троцкий

July 2017

S M T W T F S
       1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 08:08 pm
Powered by Dreamwidth Studios